Диалектика русского бунта и Империи. По мотивам фильма «Окраина» и «Русской идеи» Николая Бердяева.
В самом начале книги «Русская идея» Николай Бердяев написал: «Меня будет интересовать не столько вопрос о том, чем эмпирически была Россия, сколько вопрос о том, что замыслил Творец о России, умопостигаемый образ русского народа, его идея». Такие слова, как «умопостигаемый» и «идея», поставленные рядом в произведении философа, конечно, отсылают нас к Платону и дают понять, что Бердяев имеет в виду ничто иное, как эйдос русского народа.
Что такое эйдос и замысел (в том числе, замысел Творца)? Это готовый, оконченный, сформировавшийся вечный образ, который будет постепенно воплощаться/проявляться во времени и материальном пространстве, пока это проявление и воплощение не станет в свою очередь оконченным произведением – только в этот момент о том, что дано нам материально и эмпирически, можно будет сказать, что оно сравнялось с идеей, реализовало свой потенциал и предназначение, достигло своей сущности. То есть, в отличие от идеи, явления пребывают в постоянном изменении – вещи и существа эволюционируют, инволюционируют, развиваются, деградируют, меняются: они суть промежуточные состояния эйдоса на пути к его полной реализации, которые мы наблюдаем в эмпирической данности, во времени. (В связи с этим нелепы претензии к теории идей, построенные на том, что существа эволюционируют, а столы и повозки меняются. Надо заметить, что здесь, в так понятой платоновской метафизике, полностью снимается якобы критическое противоречие между стабильной метафизикой и подвижной диалектикой). Следовательно, для постижения эйдоса нам необходимо смотреть на явление/вещь не в статике, не в отдельно взятом моменте, а в развитии; и жизненно необходимо помнить, что полное постижение возможно только тогда, когда налицо будет конечный результат, когда Божественное произведение развернётся перед нашими глазами полностью.
Из изложенного выше следует, что если мы берёмся изучать идею народа, то должны учитывать, что (1) те исторические состояния народа, которые нам встретятся, являются промежуточными стадиями развития идеи народа, а не самоценны сами по себе, с одной стороны, но в то же самое время, если имеет место повторяющийся, воспроизводящийся тренд, то это повод задуматься о его принципиальном значении для развёртывания идеи, о его сопричастности идее; (2) идея народа – это не набор и даже не совокупность мыслей, философских, социальных и тому подобных концепций, которые формулировались и разрабатывались нашим народом, поскольку такое понимание идеи народа не соответствует сути эйдоса и его соотношения с явлениями, о которой мы выше уже сказали.
Именно на стыке этих двух положений Бердяев допускает ошибку. Он как раз идёт по тому пути, что делает подборку концепций русской мысли и, перечисляя их, как бы включает эти положения в общую русскую идею: раскол, соборность, христианская универсальность вместо национальной замкнутости, мессианство, нигилизм, народничество, анархизм, бунт, эсхатологизм, самозванство, ожидание эпохи Святого Духа. При этом он постоянно делает акцент на том, что чисто русская идея выражается именно в бунте (против Империи), в соборности (против Империи), в религиозном анархизме (против Империи), что сам раскол – это следствие внутреннего восстания против злой Империи и попытка бегства от неё, а также разочарования в концепции Третьего Рима и противостояния ей. При этом он честен и не уходит от вопроса о том, как же тогда получается, что Русская Империя – это могучее, огромное, бюрократизированное государство? В продолжении этой статьи посмотрим, как объясняет данный парадокс Бердяев, и поправим его с точки зрения последовательного развёртывания эйдоса русского народа.
